Неточные совпадения
Да, и штабс-капитан: в сердцах простых чувство
красоты и величия
природы сильнее, живее во сто крат, чем в нас, восторженных рассказчиках на словах и на бумаге.
Андрей часто, отрываясь от дел или из светской толпы, с вечера, с бала ехал посидеть на широком диване Обломова и в ленивой беседе отвести и успокоить встревоженную или усталую душу, и всегда испытывал то успокоительное чувство, какое испытывает человек, приходя из великолепных зал под собственный скромный кров или возвратясь от
красот южной
природы в березовую рощу, где гулял еще ребенком.
—
Красота — распутна. Это, должно быть, закон
природы. Она скупа на
красоту и потому, создав ее, стремится использовать как можно шире. Вы что молчите?
— А
природа? А
красота форм в
природе? Возьмите Геккеля, — победоносно кричал писатель, — в ответ ему поползли равнодушные слова...
— Большинство людей только ищет
красоту, лишь немногие создают ее, — заговорил он. — Возможно, что в
природе совершенно отсутствует
красота, так же как в жизни — истина; истину и
красоту создает сам человек…
Кулигин. Восторг! А ты: «нешту!» Пригляделись вы, либо не понимаете, какая
красота в
природе разлита.
В
природе тоже
красота и покой: солнце светит жарко и румяно, воды льются тихо, плоды висят готовые.
Природа — нежная артистка здесь. Много любви потратила она на этот, может быть самый роскошный, уголок мира. Местами даже казалось слишком убрано, слишком сладко. Мало поэтического беспорядка, нет небрежности в творчестве, не видать минут забвения, усталости в творческой руке, нет отступлений, в которых часто больше
красоты, нежели в целом плане создания.
Господа, — воскликнул я вдруг от всего сердца, — посмотрите кругом на дары Божии: небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички,
природа прекрасная и безгрешная, а мы, только мы одни безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть понять, и тотчас же он настанет во всей
красоте своей, обнимемся мы и заплачем…
Нет, это не его женщина! За женщину страшно, за человечество страшно, — что женщина может быть честной только случайно, когда любит, перед тем только, кого любит, и только в ту минуту, когда любит, или тогда, наконец, когда
природа отказала ей в
красоте, следовательно — когда нет никаких страстей, никаких соблазнов и борьбы, и нет никому дела до ее правды и лжи!
— Ты прелесть, Вера, ты наслаждение! у тебя столько же
красоты в уме, сколько в глазах! Ты вся — поэзия, грация, тончайшее произведение
природы! — Ты и идея
красоты, и воплощение идеи — и не умирать от любви к тебе? Да разве я дерево! Вон Тушин, и тот тает…
«Нет, это не ограниченность в Тушине, — решал Райский, — это —
красота души, ясная, великая! Это само благодушие
природы, ее лучшие силы, положенные прямо в готовые прочные формы. Заслуга человека тут — почувствовать и удержать в себе эту
красоту природной простоты и уметь достойно носить ее, то есть ценить ее, верить в нее, быть искренним, понимать прелесть правды и жить ею — следовательно, ни больше, ни меньше, как иметь сердце и дорожить этой силой, если не выше силы ума, то хоть наравне с нею.
Это влечение к всякой видимой
красоте, всего более к
красоте женщины, как лучшего создания
природы, обличает высшие человеческие инстинкты, влечение и к другой
красоте, невидимой, к идеалам добра, изящества души, к
красоте жизни!
Его гнал от обрыва ужас «падения» его сестры, его красавицы, подкошенного цветка, — а ревность, бешенство и более всего новая, неотразимая
красота пробужденной Веры влекли опять к обрыву, на торжество любви, на этот праздник, который, кажется, торжествовал весь мир, вся
природа.
Кровь у ней начала свободно переливаться в жилах; даль мало-помалу принимала свой утерянный ход, как испорченные и исправленные рукою мастера часы. Люди к ней дружелюбны,
природа опять заблестит для нее
красотой.
Если это и не умаляет царственной
природы красоты и не должно влиять на ее оценку для тех, кому она ведома, то этим, конечно, вносится элемент фактической обусловленности, интуитивности в трансцендентальный анализ чувства прекрасного.
«Как ψιλή άνευ χαρακτήρας δπαρξις, Бог не может быть мыслим ни безусловным благом и любовью, ни абсолютной
красотою, ни совершеннейшим разумом; по своему существу Бог выше всех этих атрибутов личного бытия, — лучше, чем само благо и любовь, совершеннее, чем сама добродетель, прекраснее, чем сама
красота; его нельзя назвать и разумом в собственном смысле, ибо он выше всякой разумной
природы (οίμείνων ή λογική φύσις); он не есть даже и монада в строгом смысле, но чище, чем сама монада, и проще, чем сама простота [Legat, ad Cajum Fr. 992, с: «το πρώτον αγαθόν (ό θεός) καί καλόν και εύδαίμονα και μακάριον, ει δη τάληθές ειπείν, το κρεϊττον μεν αγαθού, κάλλιον δε καλού και μακαρίου μεν μακαριώτερον. ευδαιμονίας δε αυτής εΰδαιονέστερον» (Высшее благо — Бог — и прекрасно, и счастливо, и блаженно, если же сказать правду, то оно лучше блага, прекраснее
красоты и блаженнее блаженства, счастливее самого счастья). De m. op. Pf. l, 6: «κρείττων (ό θεός) ή αυτό τάγαθόν και αυτό το καλόν, κρείττων τε και ή αρετή, και κρεϊττον ή επιστήμη».
Одно для него стоит твердо, именно, что художник творит
красоту наряду с
природой, а до известной степени, и вопреки
природе; он создает свой собственный мир
красоты в пределах своего искусства.
Красота в
природе и
красота в искусстве, как явления божественной Софии, Души Мира, имеют одну сущность.
Притом и самое сотворение наше есть верх благости» [Иб., 21.]. «Поелику всякая разумная
природа хотя стремится к Богу и к первой причине, однако же не может постигнуть ее, по изъясненному мною; то, истаивая желанием, находясь как бы в предсмертных муках и не терпя сих мучений, пускается она в новое плавание, чтобы или обратить взор на видимое и из этого сделать что-нибудь богом, или из
красоты и благоустройства видимого познать Бога, употребить зрение руководителем к незримому, но в великолепии видимого не потерять из виду Бога.
И разве можно определить иначе, как космическая влюбленность, эротический пафос твари, это упоение
красотой в
природе или искусстве?
Человек в своем духе обладает всеми искусствами, почему он и способен их воспринимать, а кроме того, еще искусством
природы, — даром созерцать
красоту мира.
Душа давно привыкла с тупою, молчаливою болью в
природе видеть лишь мертвую пустыню под покрывалом
красоты, как под обманчивой маской; помимо собственного сознания, она не мирилась с
природой без Бога.
Вот кончен он; встают рядами,
Смешались шумными толпами,
И все глядят на молодых:
Невеста очи опустила,
Как будто сердцем приуныла,
И светел радостный жених.
Но тень объемлет всю
природу,
Уж близко к полночи глухой;
Бояре, задремав от меду,
С поклоном убрались домой.
Жених в восторге, в упоенье:
Ласкает он в воображенье
Стыдливой девы
красоту;
Но с тайным, грустным умиленьем
Великий князь благословеньем
Дарует юную чету.
Природа действовала на меня чрезвычайно, но я не любил так называемых ее
красот, необыкновенных гор, утесов, водопадов; я не любил, чтобы она навязывалась мне, чтобы она мне мешала.
Счастье в эту минуту представлялось мне в виде возможности стоять здесь же, на этом холме, с свободным настроением, глядеть на чудную
красоту мира, ловить то странное выражение, которое мелькает, как дразнящая тайна
природы, в тихом движении ее света и теней.
В первый раз почувствовал я, что и вид зимней
природы может иметь свою
красоту.
Ничего тогда не понимая, не разбирая, не оценивая, никакими именами не называя, я сам почуял в себе новую жизнь, сделался частью
природы, и только в зрелом возрасте сознательных воспоминаний об этом времени сознательно оценил всю его очаровательную прелесть, всю поэтическую
красоту.
Три года для восьмилетнего возраста значат очень много, и можно было бы ожидать, что я гораздо живее, сознательнее, разумнее почувствую
красоты разнообразной, живописной
природы тех местностей, по которым нам должно было проезжать.
Дорога в Багрово,
природа, со всеми чудными ее
красотами, не были забыты мной, а только несколько подавлены новостью других впечатлений: жизнью в Багрове и жизнью в Уфе; но с наступлением весны проснулась во мне горячая любовь к
природе; мне так захотелось увидеть зеленые луга и леса, воды и горы, так захотелось побегать с Суркой по полям, так захотелось закинуть удочку, что все окружающее потеряло для меня свою занимательность и я каждый день просыпался и засыпал с мыслию о Сергеевке.
— За тех, кого они любят, кто еще не утратил блеска юношеской
красоты, в ком и в голове и в сердце — всюду заметно присутствие жизни, в глазах не угас еще блеск, на щеках не остыл румянец, не пропала свежесть — признаки здоровья; кто бы не истощенной рукой повел по пути жизни прекрасную подругу, а принес бы ей в дар сердце, полное любви к ней, способное понять и разделить ее чувства, когда права
природы…
— Я? О! — начал Александр, возводя взоры к небу, — я бы посвятил всю жизнь ей, я бы лежал у ног ее. Смотреть ей в глаза было бы высшим счастьем. Каждое слово ее было бы мне законом. Я бы пел ее
красоту, нашу любовь,
природу...
Рано лишившись матери, вкусив несколько от французской премудрости в местном пансионе, открытом француженкой эмигранткой, она семнадцати лет был полной хозяйкой и распорядительницей в отцовском неказистом домишке.
Природа наделила ее выдающейся
красотой, а пансионское воспитание склонностью к несбыточным мечтам и способностью строить воздушные замки, не вложив в молодое сердце никаких устойчивых нравственных правил.
Я не смею задуматься, — не говорю о том, чтобы рассуждать вслух, — о любви, о
красоте, о моих отношениях к человечеству, о
природе, о равенстве и счастии людей, о поэзии, о Боге.
Он убивает солнце, жаркое, милое солнце, светлое небо,
природу, — всю многообразную
красоту жизни, убивает величайшее наслаждение и гордость — человеческую мысль!
Но от
природы чрезвычайно холодная и надменная своей
красотой, она отказывала женихам, ожидая какой-то блестящей партии.
Красота есть осуществление добротной
природы, и «добротолюбие» значит «красотолюбие» (φιλοκαλια).
Рай в
природе сохранился в ее
красоте, в солнечном свете, в мерцающих в ясную ночь звездах, в голубом небе, в незапятнанных вершинах снеговых гор, в морях и реках, в лесу и хлебном поле, в драгоценных камнях и цветах и в
красоте и убранстве мира животного.
Я созерцаю в любви и человеческое лицо, лицо любимого и лицо
природы, ее
красоту.
Реальное преображение и просветление человеческой
природы есть достижение
красоты, добротности.
Восприятие
красоты в
природе не есть пассивное отражение и предполагает творческий акт человека.
Целостная
красота соответствует целостной
природе человека.
Раздробленная же, не целостная
красота связана с раздробленностью, не целостностью человеческой
природы.
Природа красоты — онтологическая и космическая.
Понять
природу искусства, с его классической завершенностью и романтической устремленностью, лучше всего можно в Италии, в священной стране творчества и
красоты, интуитивным вникновением в Возрождение раннее и позднее [Очень интересна для нашей темы статья Зиммеля о Микеланджело.
В культуре достигается не познание, а символы познания, не
красота, а символы
красоты, не любовь, а символы любви, не соединение людей, а символы соединения, не власть над
природой, а символы власти.
В художнике-теурге осуществится власть человека над
природой через
красоту.
Но высший, мистический смысл любви не в поклонении и боготворении женщины как
красоты, вне лежащей, а в приобщении к женственности, в слиянии мужской и женской
природы в образе и подобии Божьем, в андрогине.
Сама
природа есть произведение искусства, и
красота в ней есть творчество.
Но
красота эта остается внешней для мужчины, вне его, он не принимает ее внутрь себя, не приобщает ее к своей
природе.